Психолог с инвалидностью Виктория Змитрович – о принятии себя

Поддержи

Виктория Змитрович работает психологом, воспитывает двоих детей, снимается для глянцевых журналов и верит, что Вселенная работает без сбоев: все случается так, как должно быть. «Вместе!» поговорила с девушкой о важном – как людям с инвалидностью не терять веру в себя и смело мечтать.

«Я никогда туда не вернусь»

– У меня нет ноги. Не было несчастного случая, болезни – я такой родилась. Доктора сошлись на том, что всему виной генетическое нарушение: еще внутриутробно у меня не были сформированы кости левой ноги – такое стечение обстоятельств.

Но этот факт мало определяет Викторию, гораздо больше о ней говорит профессия – девушка страстно увлечена психологией, которая пришла в ее жизнь еще в шестом классе:

– Уверена, что профессия сама выбрала меня, – улыбается Виктория. – В детстве я много раз лежала в больницах, поэтому была уверена: снова туда не вернусь. Но в 12 лет ко мне пришло осознание, что я знаю о работе медицинских учреждений больше, чем кто-либо. И с тех пор даже не закрадывались сомнения: решила, что буду психологом. Меня всегда пугали медицинские процедуры и манипуляции, а вот оказание поддержки – это то, что всегда очень помогало. Поэтому я твердо решила, что так сошлись звезды: мне хотелось поддерживать детей в больницах психологически.

/

Я обожаю водить машину! Если бы мне предложили купить дом и машину, то я сначала бы приобрела второе. Люблю свободу в передвижениях и сам факт, что могу оказаться в любом месте, в каком захочу. Думаю, это связано с тем, что мне сложно ходить на большие расстояния: от долгого хождения начинает уставать нога. А машина позволяет вечером прокатиться в самое дальнее кафе за спонтанным кофе.

/

В то время, когда я часто оказывалась в больницах, психологов как таковых еще не было, их функции частично выполнял воспитатель. Но однажды я попала во взрослое отделение, и там работал профессиональный психолог. Помню, мне так хотелось попасть к нему на консультацию, что я выдумала себе бессонницу и напросилась на прием. Конечно, меня сразу раскусили, потому что вряд ли у 12-летнего ребенка могут быть такие взрослые проблемы, поэтому психолог прямо спросила, в чем настоящая причина моего прихода к ней. И тогда я поделилась своей мечтой, но была проблема: моя эмоциональность часто доводила меня до слез, а мне казалось, что настоящий психолог не может быть таким чувствительным и плакать из-за трогательной сцены в фильме. И та женщина меня очень хорошо поддержала: сказала, что я все смогу, а то, что я умею сочувствовать и сопереживать, это в будущем станет моим козырем. И я до сих пор, работая с клиентами, иногда чувствую, как подступают слезы. И понимаю, что действительно сопереживаю всем, кто приходит ко мне на консультации.

В 18 лет Виктория поступила в Гомельский государственный университет на факультет психологии. С третьего курса она начала работать в больнице.

– Четыре года я работала в отделении детской гематологии Республиканского научно-практического центра. Там лежали дети с заболеваниями крови. Я консультировала родителей по вопросам того, как справляться эмоционально, когда они узнают о диагнозе своего ребенка. На самом деле, это было тяжелое отделение: не все детки выживали, у некоторых была онкология. После я работала в реабилитационном центре, в отделении детской неврологии: там были ребята с психофизиологическими особенностями, многие с ДЦП, синдромом Дауна. Тогда много работы происходило с их родителями.

Как бы я ни хотела работать в медучреждении, все равно понимала, что у меня такая карма. Я проработала в больницах 6 лет и начала чувствовать себя детским психологом. Но на деле это не так-то просто, потому что ребенок – это только часть системы. Достаточно сложно помогать только одному ребенку, если вся остальная система – его семья – не готова к изменениям. Я помогаю, а ребенок возвращается домой, и ему говорят: «Ой, ты стал такой эмоциональный, ты стал часто говорить про свою злость». Когда я ушла в частную практику, то завела себе такое правило. Если ко мне обращаются родители с просьбой «сделайте с моим ребенком что-нибудь, он неуправляем», я говорю, что обязательно сделаю, но только после пяти личных встреч с родителями. И только тогда брала в терапию детей, потому что иначе расходятся видения, и моя работа не имеет нужного результата.

Потом я ушла в декретный отпуск, пять лет не работала, занималась своими детьми. После получила образование в БелМАПО на кафедре медицинской психологии и терапии. И когда стала возвращаться на работу, то полностью ушла в частную практику, зарегистрировала ИП. Сейчас ко мне приходят только взрослые люди, молодые и красивые творческие личности, которые все знают, все понимают, но этого знания как будто недостаточно. Они приходят и говорят: «Все, что знаем, не работает». И мы начинаем искать причины, разбираться. В последнее время приходят люди с паническими атаками, тревогами, бессонницами. Часто обращаются с вопросами поиска и принятия себя, самореализации. И в таких случаях мне важно создать атмосферу безопасности, чтобы человек сам начал заниматься поиском себя и ответов на вопросы.

/
 После того, как я переехала из Гомеля в Минск и обзавелась своей семьей, я перестала быть детским психологом. Думаю, это произошло ровно в тот день, когда я родила сына.

/

Когда стыдно за свою непохожесть

– Есть такая фраза: «У всех было детство». Для меня это о том, что однозначно каждому есть о чем поговорить с психологом. Я редко встречаю людей, у которых были внимательные и поддерживающие родители, не было проблем во взаимоотношениях. Вообще, психотерапия бывает в двух направлениях: проблемно-ориентированная и проблемно-личностная. Первая о том, когда человек приходит с конкретной ситуацией, которую можно решить за 3-5 сессий. А проблемно-личностная – это долгосрочная терапия, нацеленная на изменения и преобразования личностных качеств, которые формировались в человеке всю жизнь – 10, 15, 20 лет. И, конечно, такая терапия может длиться от года и до бесконечности.

– Если у человека болит живот, тогда он идет к гастроэнтерологу. Если поломана нога – к хирургу. Но почему-то когда он чувствует апатию, подавленность, приступы паники, то говорит: «Ай, сам справлюсь. Может, мне не так уж и плохо, бывает людям и похуже». Долгое время у нас не было культуры обращения к специалистам психического здоровья. Поход к психологу вызывал какой-то страх: «Что, я ненормальный?». На самом деле, люди привыкают к тому, что им плохо, и думают, что по-другому и быть не может. Думают, что они по жизни злые, обидчивые, раздраженные. Кстати, так часто проявляются затяжные депрессии. И, когда люди идут на поправку с помощью психолога, они удивляются, что так можно было! И почему они не пришли раньше. Люди выглядят красивее, становятся более спокойными, жизнерадостными, как будто все получается лучше и легче. Но, казалось бы, как таковой проблемы не было, но была общая подавленность. Мне кажется, что это с советских времен тянется. Сейчас я замечаю: психологическая культура развивается большими темпами, люди приходят с определенными запросами: стать успешнее, лучше, продуктивнее.

– Я часто пишу в соцсетях, что готова к общению: люди с инвалидностью могут смело ко мне обращаться. Я готова встречаться, делиться информацией. На самом деле, за все время мне написало только два человека с инвалидностью. И им нужна была не столько психологическая помощь, сколько советы и поддержка: насчет протезирования и прочего. Я понимала, что людям нужно было своего рода вдохновение. Остальные, скорее, вообще уходят в себя.

/

Я сама хожу на терапию уже лет восемь и не представляю, как можно без нее. Для меня это улучшение качества жизни, своего рода психогигиена. Мы же не чистим зубы утром один раз и на всю жизнь. Ходить к психологу для меня – аналогично.

/

Чаще ампутация у людей происходит после травм, аварий, это усугубляет принятие себя, потому что есть деление жизни на «до» и «после». У меня нет такого рубежа: никогда не было опыта хождения на двух ногах, я банально не знаю, как это. А у тех, у кого инвалидность приобретенная, есть эта память, опыт, фотографии. Это утяжеляет их психологическое состояние.

Люди с инвалидностью испытывают чувство стыда от осознания своей инаковости. Им кажется, что все люди отличаются от других, но они – слишком очевидно. Из-за этого стыда человек замыкается в себе, хочет быть как все, скрывает свои «дефекты». Я тоже так долгое время делала, где-то до 23 лет: юбки в пол, платья, штаны, чтобы никто не догадался, что у меня нет ноги. Было желание стать как все. Думаю, всем людям с инвалидностью нужна психологическая поддержка. Даже не столько помощь, ведь это уже больше зависит от ситуации, в которую человек попал, как он приобрел инвалидность. Но как минимум – психологическая поддержка. Именно она дает возможность справиться с чувством стыда. По крайней мере, это был мой путь, с чего я начинала: организовала себе поддержку.

«Я думала, что единственная в мире, у кого нет ноги»

До 23 лет я чувствовала себя очень неуверенно. И первый мой шаг – я написала в поисковике в Интернете «женщины на протезах». И была поражена! Мой мозг думал, что я единственная в мире, у кого нет ноги, и это невероятно постыдно. Но когда я нашла в интернете других женщин, похожих на меня, увидела, какой полноценной жизнью они живут, насколько реализованы, была в восторге. «Зная свои ограничения, ты понимаешь, насколько велики твои возможности», – люблю повторять это выражение. Это был первый шаг по выводу себя из «кокона» – найти сообщество, где могут быть даже незнакомые люди, но они вдохновляют. Чтобы глядя на них сказать: «Я тоже хочу». Ведь часто бывает, что отсутствие чего-то одного обесценивает присутствие всего другого. Это неправильно.

Второй шаг – наличие близкого окружения, которое поддерживает. Для меня это был муж и дети. Я помню, что много лет не купалась в море, не ходила на пляж, для меня это было все равно что сгореть от стыда: раздеться и пойти купаться, сняв протез. Я настолько этого избегала, что даже убедила себя, что вообще-то не так уж люблю море. И даже когда я ездила с друзьями на отдых, то умудрялась за всю поездку ни разу не искупнуться. Но у меня появились дети и очень поддерживающий муж – теперь я понимаю, что когда прихожу на тот же пляж, то чувствую себя богиней. Могу снять протез, муж меня несет на руках в воду, рядом плавают дети: я не только другая, я лучше всех! Дети часто называют меня «мама-трансформер»: они меня, безусловно, принимают, другой никогда не видели, знают, что я у них особенная. У меня и друзья такие. Мы с подругой как-то ходили в баню, я протез оставила в предбаннике, а подруга говорит: «Теперь понятно, про кого это выражение: «Одна нога здесь, а другая там». Такая ирония и чувство юмора очень поддерживают.

О модельной мечте и дискриминации

В 12 лет Виктория мечтала не только не только о профессии психолога: как и любой девушке, ей хотелось попробовать себя в качестве модели. Когда Виктория сказала об этом родителям, они отвезли девочку на кастинг. К сожалению, прошел он не так хорошо, как хотелось бы девушке, но мечта-то осталась. И интересно, что спустя 24 года она осуществилась: Викторию пригласили на съемку для журнала COSMOPOLITAN Russia.

– Мне кажется, что это очень попсовая девчачья история, – смеется Виктория. – У меня была неудовлетворенная потребность во внимании и восхищении. В подростковом возрасте я чувствовала скованность из-за внешнего вида, но, как и любой девочке, хотелось чувствовать себя привлекательной, чтобы на меня смотрели с обожанием. Хотелось чувствовать себя красивой и иметь этому подтверждение извне. Сейчас у меня уже не было такой цели: я еще в детстве поняла, что моделью буду в следующей жизни. Но мир сам откликается – все предложения о съемках были без моего личного участия! Меня замечали, находили через соцсети, через знакомых, приглашали. Люди видели в моих глазах силу духа, возможно, часто приглашали как вдохновителя. Для меня сама идея заниматься фотомоделингом – мотивация заниматься своим телом, оставаться в хорошей форме. Я с легкостью соглашаюсь на съемки!

– Я никогда не сталкивалась с прямой дискриминацией. Ни на работе, ни по жизни. Но для меня самая большая дискриминация – то, что у нас в стране совсем отсутствует среда для людей с инвалидностью. Я ездила в Швецию, Германию и сравнивала тротуары, пандусы, возможности подхода к бассейну: эти мелочи человеку без инвалидности даже не бросаются в глаза. Но мы недавно ездили с семьей на отдых в белорусский санаторий. Нам предложили номер для инвалидов. Я обрадовалась, решила посмотреть, как он устроен. Захожу и думаю: «Так, как человек на коляске реально сюда может попасть? Этот номер находится на втором этаже. Да, есть лифт, но он такой узкий, что туда даже полный человек не зайдет, не то, чтобы колясочник». Но и сам номер – это фактически издевательство. Сделано так, будто нужно было поставить галочку, как формальность. И я чувствую реальную дискриминацию на этом уровне. Больше скажу: первая страна, в которой я не побоялась ходить в короткой юбке, – это Польша. Там я чувствовала, что это норма – быть не таким, как другие. У нас все совсем не так.

 

 

Александра Камко
Фото из личного архива Виктории Змитрович

Присоединяйтесь к нам! Telegram Instagram Facebook Vk

Комментарии

Авторизуйтесь для комментирования

С 1 декабря 2018 г. вступил в силу новый закон о СМИ. Теперь интернет-ресурсы Беларуси обязаны идентифицировать комментаторов с привязкой к номеру телефона. Пожалуйста, зарегистрируйте или войдите в Ваш персональный аккаунт на нашем сайте.