Семья и прочие обстоятельства

Всей моей семьи уже нет на свете. Что мне осталось? Моя нынешняя семья да воспоминания. Вот я и хочу вспомнить. Как последний свидетель, который знает почти все, да не все. Например, я даже не знал, что отец был инвалидом. Хотя и предполагал: он прошел войну. Это было в стиле отца: он не очень любил вспоминать войну, не хотел представлять ее чем-то святым и великим. Что там великого? Грязь и кровь, кровь и грязь. А мать свою инвалидность получила в 90-х годах прошлого века: инфаркт. Отец умер в 2004 году. А мать пережила его на восемь лет. Точку ставить рано. Надо вспомнить…

Отец

У меня хорошая профессия. Трудная, но хорошая. Имею возможность не просто поставить памятник на могилах родных, а, так сказать, увековечить их нерукотворно. Что и пытаюсь сделать, насколько позволят способности.

Отец, Павел Семенович, родился на самой окраине Беларуси. Деревня Кузьминичи,  тогда Тереховского, а теперь Добрушского района. До границы с РСФСР было несколько километров, до Украины еще меньше. Все подробности тогдашней жизни я знать не могу. Из истории только знаю, что колхозов тогда не было, а было что-то вроде коммун. Мой дед Семен знал грамоту, даже имел какое-то образование. Поэтому  служил в районе землеустроителем. Между прочим, очень неплохо рисовал. Бабушка Катя была простой крестьянкой. В семье было шестеро детей – по тем временам вполне средняя семья.

Старшим был Иван. Он опекал моего будущего отца, они были друзьями, а не просто братьями. У дядьки Ивана был фотоаппарат, неслыханная роскошь тогда.

Первым  Иван и погиб, километрах в двадцати от дома, возле Щорса, украинского города. Все остальные дети были, как говорится, чеснок, малолетки. А война в наши места пришла рано. Со всем сопутствующим: голодом, болезнями, смертью. Семья все же выжила. Правда, сгорел дом со всеми пожитками и рисунками деда Семена, о чем я до сих пор жалею. Сам дед был мобилизован в самом начале войны. Погиб на Курской дуге…

Старшим сыном в семье остался мой отец. То есть, по сути главой семьи. Когда в 1943 году район освободили, едва ли не первым в Беларуси, отец добровольцем пошел служить. Ему было 17 лет, по идее его не должны были призывать. Да только сгорели все документы, и он прибавил себе год. Как он вспоминал уже лет через тридцать после войны, голодно было, а в армии кормили получше.

Курс молодого бойца отец проходил где-то в Саратовской области. Вначале и там было невесело. Степь, жуткий мороз, запасной полк, кормежка соответственная. Все новобранцы рвались на фронт. По одной только причине: питание на фронте было нормальным. Там была жизнь. Но и смерть. Правда, о ней не думали, что вполне характерно для  зеленых пацанов. Но вот пришел и день отправки на фронт.

Отец начал свою войну уже в Польше. Он был в расчете 76-миллиметрового полкового орудия. В Польше отец получил свой первый и единственный орден Красной Звезды. Дело было так. Ночью полк двигался колонной к месту новой дислокации. Рядом двигалась еще какая-то колонна. В какой-то момент колонны сблизились, и отец услышал немецкую речь. Поднял расчет, развернул орудие и дал первый выстрел. Так была разгромлена колонна отступающих немцев, а отца представили к ордену.

Был еще один момент, когда на Сандомирском плацдарме в наших окопах почти никого не осталось, а в сотне метров ревели немецкие танки. Орудия поставили на прямую наводку и танки сдержали. Войну отец закончил в Берлине. Потом была служба в группе советских войск в Германии, заочное знакомство с матерью, демобилизация в 1950 году, женитьба в апреле 1952 года.

Я написал, что война для отца закончилась в Берлине. Это не так. Ведь в виске остался кусочек свинца, а в 1959 году у отца случился инсульт. Как раз за год до моего рождения. Так что, если хотите, я тоже военный ребенок. Врачи тогда сказали: все, шансов никаких, забирайте его домой. Мать и забрала. И смогла отца выходить. Потом врачи в это не могли поверить. Тем не менее, отец всю оставшуюся жизнь ходил, как говорится, под топором. Инвалидность он отказался брать. А какой смысл? Платили тогда пенсию мизерную, а мы с братом подрастали. Поездки в санатории, отказ от курения и алкоголя сделали свое дело: мы выросли с отцом…

Незадолго до смерти все же война о себе напомнила. Отец уже двигался с трудом, иногда падал, а подняться сам уже не мог. Все больше сидел на лавочке, молчал, думал, чертил палкой на песке линии и круги. Теперь я понимаю: подводил итоги. Последние дни лежал и почти не мог говорить. Позвонили мне, я приехал. В тот же день уехал. На следующий день мне опять позвонили: все…

Мать

Мать, Александра Андреевна, родилась на год позже отца, в 1927-м. Как ни странно, на почти том же меридиане, что и отец, но километров 150 севернее. В Могилевской области, в местечке Милославичи. До сих пор ходит легенда, что через эти места проезжала императрица Екатерина. Увидев местечко, изволила сказать: как здесь мило и славно. Поэтому, мол, и местечко так назвали. Пятилетним я там побывал. Действительно, мило и славно, течет река Ипуть, которая проходит и через Добрушский район, где родился отец. Вот и думай теперь: когда все решает случай, а когда все уже заранее предопределено.

Деда Андрея я застал еще живым. Он нам покупал лимонад и карамель в местном магазине. Курил «Беломор». Они с отцом сидели вечерами на скамеечке, дед курил и бросал окурки в палисадник. А я их подбирал и докуривал, приобщаясь к вредной привычке. От которой до сих пор не избавился.

Как и у отца, семья у матери была большая – шестеро или семеро детей. К сожалению, я уже далеко не мальчик и всего не помню. Дед Андрей служил в местном сельпо, а жили, понятно, бедно. Помню рассказ матери, как весной собирали крапиву и варили из нее похлебку. Однажды удалось достать муку и пекли блины. Мать запомнила это на всю жизнь. Ну и я тоже.

Это были тридцатые годы, вторая их половина. Время Большого Террора. По вечерам у деда Андрея собирались местные мужики и тихо о чем-то говорили. О чем? Да все о том же, об арестах, расстрелах. У деда Андрея было семеро братьев. Одному из них удалось закончить петербургскую Военно-медицинскую академию. Он воевал в первую мировую войну на румынском фронте, попал в плен. Через много лет мой дед Мартин был объявлен агентом румынской разведки. Расстрелян. Обычное тогда дело…

Во время войны деда Андрея эвакуировали на восток как советского работника. Семья осталась на оккупированной территории. Выжила, никто не умер, никто не погиб. В этих местах проходит прямой путь на Москву. Поэтому война прокатилась своим железным катком по родине матери дважды. И оба раза жители местечка спасались в лесу, в траншеях. И оба раза местечко горело. Не знаю, по какой случайности, но дом остался цел. Может, потому, что в хате располагался какой-то немецкий штаб. Не успели сжечь…

После войны мать закончила Могилевское училище дошкольного воспитания. Потом она мне говорила, что мечтала стать археологом. Возможно, так оно и было бы. Только в другое время, не в этот век-палач. Иногда мама приезжала из Могилева домой. Ехать приходилось на крыше товарного вагона, других поездов тогда почти не было: разбомбили, сожгли во время войны. Представьте, как ехалось в ветхой одежонке, в метель, мороз на крыше железного вагона…

А распределили мать в местечко Мир, Гродненской области. Теперь там все чисто, красиво, полно туристов, едущих в Мирский замок. В те времена по окрестным лесам бродили банды бывших полицаев, аковцев, дезертиров, даже немцев. Невесело там жилось. Постреливали, случалось, вырезали семьи советских работников, убивали военных.

Но мать была молодая, она воспитывала детей, среди которых было много сирот. Кстати, среди них была и Оля Ипатова. Мать ее почему-то запомнила. Через много лет Ольга Ипатова стала знаменитой белорусской писательницей. Помнит ли она свою первую воспитательницу? Вряд ли. А вот мать помнит ее.

После 1952 года жизнь матери, кажется, наладилась. Так казалось. Но первенца, Володи, не стало. Мне не хочется вдаваться в подробности, история это печальная, что называется, человеческое, слишком человеческое. Потом была трагедия с отцом, потом на свет появился я. А теперь вот пишу.

…и прочие обстоятельства

Отец в то время работал инструктором в райкоме. Что-то у него тогда не так пошло. Как я теперь понимаю, бывшему фронтовику было трудновато войти в тот райкомовский стиль жизни. Теперешние молодые о той жизни ни сном, как говорится, ни духом. Но все это было, все это прошлось по судьбам людей. Кого сильно покорежило, кого только задело.

Одним словом, к тому времени отец заочно окончил «школу глухонемых», высшую партийную школу в Минске. А перед этим окончил еще и строительную школу там же, получив профессию строителя. В середине 50-х это помогло ему построить собственный дом, в котором потом жил и я. Строил он так. Утром, перед работой, укладывал один венец, а помогали ему соседи. Дальше шел на работу. Вечером строительство продолжалось. И так несколько лет.

Потом отца перевели в Лоевский район, парторгом совхоза. Через год вернули обратно. Так что в первый класс я пошел в деревне Карповка, а моей первой учительницей была мать. Когда вернулись в родной поселок, мать пошла работать по своей специальности – воспитателем в детский сад. Через нее прошли все мои ровесники и не только. Какую фамилию ни назови, в ответ услышишь: а, знаю, был у меня в таком-то году. Поэтому в поселке ее все знали. Кстати, и в детском саду я ходил в ее группу. Так что мне повезло: и первой воспитательницей, и первой учительницей у меня была моя мать.

В начале 70-х отец окончательно осел в школе, тем более, высшее партийное образование давало возможность преподавать историю, географию и обществоведение. Теперь такой предмет забыли. Честно говоря, мне и самому трудно сейчас объяснить его суть. Что-то марксистско-ленинское.

Время шло, росли мы, дети, заканчивали школы, разлетались кто куда. А родители старели. В середине 90-х у матери случился инфаркт. Так она стала инвалидом. Началась новая полоса в ее жизни. Обычно она проводила почти все время на огороде. Ни у кого не было помидоров, а у нее были. Ни у кого не росли огурцы, а у нее росли.

Примерно в начале нулевых появилась новая служба. Из местных набирали людей, которые были обязаны навещать одиноких больных пенсионеров, помогать им вести хозяйство, ходить в магазины и аптеки. Была такая и у матери. Звали ее Дуся, когда-то она работала няней в детсаду. Я был свидетелем, когда приезжал, визитов Дуси. Она вела дневники посещений, подробно записывая все, что делала.

Да мать особо ни о чем и не просила. Замкнутая в четыре стены, она, первым делом, хотела общения, как известно, самой большой роскоши в человеческих отношениях. Сколько раз я заставал их обеих  за оживленным разговором. Мать узнавала все последние новости поселка, а Дуся их очень охотно пересказывала. Ну, все понятно, обмен информацией. Тем более это было важно, что к тому времени мать несколько лет жила одна. Встаешь утром и… некому сказать слово. Старший сын уже в могиле, муж в могиле, а я – в далеком Минске, занят своей работой.

Приезжал я не очень часто. Слишком далеко ехать, да и своих забот хватало. Это я так оправдываюсь. Все мы и всегда оправдываемся. Стоит или не стоит? Наверное, не стоит. Потому что оправдания – это только слова. Которые по большому счету ничего не стоят. Так что у меня теперь осталось?

Три могилы на поселковом кладбище. Да память.

Сергей ШЕВЦОВ