Письма из дома скорби

Если кто-то не знает, то объясняю: домом скорби в прошлом, да и в позапрошлом веке называли психиатрическую лечебницу. Письма оттуда приходят в редакцию очень редко. Путь их довольно извилистый, чаще всего – окольный, с оказией. Проще сказать, если у вас есть возможность отправить письмо с кем-то, то – дойдет. Наверное, так шло и письмо Владимира. По понятным причинам ни фамилии, ни адреса я называть не буду. Вы его письмо только прочтите. Возникнут какие-то мысли, милости просим, высказывайтесь. Наш адрес, надеюсь, не забыли?

Страсти по Владимиру

Видите, после прочтения этого письма меня и самого потянуло на церковное, религиозное. Чем-то, знаете, запредельным веет от текс-та… Но давайте читать.

«Во-первых, я хочу выразить благодарность и уважение за то, что ваша газета есть. И еще особенно за то, что вы затронули тему отношения к больным психоневрологическими заболеваниями, находящимися в психинтернатах. А ведь это не просто табу – это тайна. Здесь не действуют законы нашей республики.

Вот в вашей газете высказано возмущение некоторыми фактами. И что? Ни в одном СМИ Беларуси эта статья не вызвала резонанса. Более того, ни одна структура управления не дала никаких комментариев.

Но все-таки я рассчитываю, что либо вы мне поможете, либо оставите без внимания мое письмо, как будто не получали его (в тексте ничего не изменено, — С.Ш.) Я прошу вас найти мне человека, либо общественную или религиозную организацию, которая возьмет покровительство надо мной. Ведь по сути, никакого риска и не будет, если меня возьмут к себе. Я сам понимаю, что мало кто решится взять к себе человека, который считается психически больным.

Не буду вдаваться в подробности, но до 1999 года я даже не состоял на учете у психиатра. Учился в общеобразовательной школе. Потом в училище в Новополоцке. Да, я неоднократно лечился от алкогольной зависимости. Но обращался сам в полоцкий диспансер, чтобы избавиться от зависимости.

В интернат меня направили из психбольницы «Слободка» только потому, что меня никто не забирал после лечения. Больница находится в Браславском районе. Для направления в интернат и были выполнены необходимые формальности, такие, как диагноз, 2-я группа. Но дело не в этом. Все правильно. Намерения были благими. Ведь не выгонять же на улицу вдали от дома и без денег на дорогу. Да еще после психбольницы, где принудительно лечился за совершение проступка в депрессивном состоянии. Нет, я не в претензии за лечение. Но зачем оформлять группу бессрочно? И как я мог стать, бывши нормальным человеком, у которого случилось временное помешательство, полностью недееспособным? И причем, в больнице, в процессе лечения? Почему я не имею права на реабилитацию? Ответ один – у меня никого нет. И теперь, что бы ни случилось со мной, все будет нормально, никто и не заметит…».

Тут я вынужден прерваться, чтобы задать свои вопросы. Я не знаю и не могу знать, что на самом деле случилось с Владимиром, никто не покажет мне историю его болезни. Да мне это и не надо, я не врач, все равно ничего не пойму ни в диагнозах, ни в методиках лечения. Также не могу судить о состоянии его психики. Зато о психологии порассуждать можно. Итак, Владимир, судя по письму, уже по горло сыт больницами и, кажется, готов к нормальной трудовой жизни. Это его желание. А как насчет возможностей? В психоневрологическом интернате, как вы понимаете, у него никаких возможностей нет.

«Не собираюсь быть иждивенцем…»

Читаем письмо дальше.

«Поверьте, я не собираюсь быть иждивенцем и не прошу никаких особых условий. Я способен выполнять любые работы по строительству. Начиная с фундамента и кончая крышей, включая все внутренние работы. Не зря я долгое время работал на «шабашках». Кроме того, я могу выполнять хозяйственные и огородные работы. Я способен сам себя обслужить: постирать, подшить, сварить еду. Если можно, передайте мое письмо содержателю монастыря (настоятелю, — С.Ш.). Может, он окажется сердобольным и возьмет надо мной опеку. Ради своего благодетеля и спасителя я готов на самопожертвование. Вот только не могу пока бросить курить. Сейчас не могу обещать.

Вы предупреждаете, что перепис-ку не ведете. И я хотел бы, чтобы ответ был от настоятеля либо от другого лица. Но я обязательно хочу получить ответ, пусть и отрицательный. В этом случае прошу посодействовать пройти переосвидетельствование в Минске, в отделении экспертизы. Как видите, я не настолько ненормален, чтобы оставшуюся жизнь провести в спецучреждении, где режим и требования такие, как к приговоренным к пожизненному заключению.

Уважаемая Жанна Леонидовна! Почтенный коллектив газеты «Вместе!», прошу вас – спасите!!..».

Вот так – спасите! Неужели такое ужасное положение? Лечим, кормим, обеспечиваем всем необходимым. Что ему еще надо? Так думают те, кто работает в том интернате. Но вот человек очнулся от своего пьяного бреда (Владимир сам об этом честно пишет), осмотрелся по сторонам и задумался: и что, это на всю жизнь? Не хочу! Я могу работать, я хочу работать, заберите меня, хоть кто-нибудь! Это я просто реконструирую ход мыслей Владимира. Впрочем, и так понятно, что он думает…

«Может, вы ознакомите с моей историей Владимира Петровича Потапенко? Я даже прошу посоветоваться с ним. Может, он чем-нибудь поможет? Может, он знает волонтеров или какие-нибудь милосердные общества, которые могли бы взять меня отсюда? (Владимир Потапенко – председатель ЦП ОО «БелОИ», — С.Ш). Я не прошу так уж сразу забрать меня. Я понимаю, что с моим статусом и сложившимся стереотипом, никому особенно не захочется брать на себя ответственность. Но ведь есть варианты. Можно просто приехать сюда, поговорить со мной. Можно взять для начала на выходные, на неделю. А в случае чего, можно вызвать «скорую», отвезти меня обратно.

Я, со своей стороны, осмелюсь заверить, что не разочарую своего благодетеля. Конечно, если ко мне будут относиться без предубеждения и предвзятости. Примите еще раз мою благодарность и уважение за смелость публикаций о проблемах, которых официально не существует. И прошу вас, введите в газете рубрику, где были бы комментарии по поднятым темам. Также юридическую консультацию. И вам решать, каким образом сообщить мне о результатах».

Каким образом мы сообщим Владимиру о результатах? Да вот так и сообщим, напечатав его письмо. Как говорится, все, что можем. Собственно, у нас есть только одна возможность как-то повлиять на любую ситуацию – предать гласности.  Не буду никак комментировать письмо Владимира. Думаю, это сделают наши читатели. Остается только подождать. У меня, конечно, были вопросы к Владимиру, но пообщаться у нас с ним пока не получится. Может быть, только в будущем. Если оно сложится для Владимира благоприятно. Честно говоря, хотелось бы надеяться.

Письмо второе. Злое

Письмо, действительно, больше злое, чем жизнерадостное. Что и говорить, психиатрическая больница – место не очень приспособленное к веселью. На человека, сюда впервые попавшего, обстановка сильно давит. С другой стороны, здесь находятся, в основном, больные люди, которых лечат. Тоже, кстати, люди, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я имею в виду тот факт, что и больные, и врачи есть одно и то же производное от этого общества. Что называется, чистый продукт этого общества. Ни образование, ни научные степени, ни история болезни тут не имеют никакого значения. С самого рождения общество ставит несмываемую печать. Так с ней люди и живут. Прошу это иметь в виду, когда будете читать письмо Павла Мартинеса. Ну, что ж, почитаем?

«Хочу поделиться с вами размышлениями о том, как относятся к пациентам в психиатрической больнице в Новинках, так называемом РНПЦ психического здоровья. Я уже давно там не лечусь, но если сравнить с гуманным отношением к пациентам в Минском городском психоневрологическом диспансере, то это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Признаюсь честно, в Новинках мне наплевали в душу на всю жизнь: потом мне еще долго снились психиатры в виде дьяволов в белых цилиндрах с тростями. Вообще, в психиатрических отделениях собирают слишком разных людей, тут вам и бывшие заключенные, но и не судимые граждане тоже. Такие, как они, свободно слушают блатной шансон, например, «Мурку», «У павильона «пиво-воды», «В шумном балагане девочки что надо..» и так далее.

В Новинках широко распространена запрещенная на международном уровне практика привязывания буйных больных к койке. Медбратья почему-то обращаются к взрослым людям на «ты». Некоторые пациенты воруют у своих братьев по несчастью предметы гигиены, а потом приходит православный батюшка и отпускает им грехи».

Вот такое мнение-свидетельство. Мне приходилось беседовать с людьми, которые тоже лежали в РНПЦ в Новинках. Таких людей я помню нескольких, причем они были во вполне нормальном состоянии. Говорили мы с ними в разное время и в разные годы, но все рассказывали примерно одно и то же. Очень похожее на то, о чем написал Павел Мартинес.

Разумеется, я не собираюсь утверждать с шашкой наголо, что все так и есть, что все можно подтвердить документально. Однако, если все эти свидетельства считать плодом больного воображения, просто какими-то непонятными слухами, то… что? Это действительно слухи или они на чем-то основаны? А письмо Владимира тогда как нужно комментировать? Если письмо Мартинеса вызывает у меня некоторые сомнения, то Владимир пишет вполне логично, разумно. Он вызывает впечатление нормального, здравого человека. Вот только клеймо на нем уже поставлено. И клеймо это не смывается. Вот в чем вся печаль такой ситуации…

Бывает ли ремиссия у психичес-ки больных людей? Я не знаю. Мне и не нужно это знать, я всего лишь журналист, а не психиатр. Но то, что бывает улучшение психического состояния или, наоборот, ухудшение – это даже я знаю.

Да, психически нездоровые люди бывают разные. Одних все же лучше держать в запертой комнате и под постоянным присмотром – они никогда уже не будут отвечать за свои поступки. Другие вполне спокойны, могут выполнять простую физическую работу, даже зарабатывать себе на жизнь. И если так, то зачем таких держать под замком и за решеткой? Решетки и прочие прелести могут только ухудшить состояние больных, не надо быть психиатром, чтобы это понять…

Ну, и одно только я могу утверждать без доли сомнения: белорусская психиатрическая модель нуждается в срочной ревизии и коренной перестройке. Наша модель давно устарела. Да и не белорусская эта модель. Она, скорее, советская и с того уже далекого времени изменилась мало. «Все для человека, все для блага человека…», был такой лозунг в те времена. Так в чем дело? Возьмите и претворите его в жизнь.

Сергей ШЕВЦОВ

Фото Андрея Шевцова