О том, что любить мир всегда непросто

Этот человек интуитивен, ее взгляд обращен внутрь. Этот человек – интеллектуал с чувством глубокой ответственности. Она никогда не искала легких путей, но всю жизнь искала правду. Она слушает голоса, голоса утопии. Это Светлана Алексиевич.

В феврале белорусам посчастливилось не раз увидеть Светлану Александровну, которая уже несколько лет живет в Минске, на презентациях последней книги «Время секонд-хенд» серии «Голоса утопии». И услышать ответы на свои вопросы.

«У войны не женское лицо», «Последние свидетели», «Цинковые мальчики», «Чернобыльская молитва», «Время секонд-хенд».

О красном человеке

Я не верила, что эта книга выйдет на белорусском. («Время секонд-хенд» в переводе на белорусский выпустило издательство «Логвинов»). Я уже привыкла быть писателем где-то: то в Европе, то в России, но только не дома.

Так от книги к книге я шла по этой красной утопии: что с человеком было? Потом еще двадцать лет я собирала материал, чтобы появилась книга «Время секонд-хенд». Это мой диагноз тому, что с нами происходит. Когда начинала книгу, была настроена более оптимистично. Жизнь движется по одним и тем же кругам. Если бы мы знали историю…

Мне самой очень нравится в книге небольшой рассказ человека, у которого отец попал в лагерь. И помогал мальчику расти, водил на рыбалку вместе со своими детьми, на коне учил кататься их сосед дядя Юра. И когда этот мальчик вырос, мама сказала, что дядя Юра донес на отца. Или тетя Оля, которая донесла на своего брата. Тетя Оля, у которой были красивые волосы, которая красиво пела. «Тетя Оля, а что вы помните про 37-й год? – Это был самый счастливый год: я любила, меня любили». Как все запутано в жизни, сколько в человеке всего. И как это уловить словом? Это очень кропотливая, совершенно неожиданная работа. Не знаешь, где встретишь этот кусочек правды. Это все очень сложно, но за всем должно стоять доверие к жизни.

Вначале люди пришли с революции, потом с Отечественной войны, потом с Афгана. Поэтому я никогда не удивляюсь ненависти. «Будем ставить к стенке» – понимаю, что это говорит слабый человек, который не устоял, который ничего не понял в этой жизни. А ненависть – никогда не выход. Я понимаю, что хомо советикус в чистом виде – ненависть. Если ты другой, значит, тебя ненавидят.

Коммунизм ушел, человек – остался. Человек не знает, как жить. Наши представления все кухонные. Слово свобода – не понимаем значения. Ценность жизни –
ерунда, копейка – это самое страшное. То, что должна делать литература, и то, во имя чего я написала эти 5 книг – свободу нужно не на улице делать, свободу нужно делать в душе.

Толерантность как черта характера, интеллектуальность не спасают от ненависти. Это более глубокие вопросы. А защищаюсь от ненависти только одним: это мое дело в жизни – писать, я его выбрала, я так понимаю смысл своей жизни. Ведь у меня счастливая профессия, она совпадает с тем, что человек вообще должен делать в жизни. Обдумывать какие-то вещи, говорить о них с другими, с самим собой.

О шорохе тайны

Когда я пошла на факультет журналистики, я очень долго искала себя. Я из семьи сельских учителей, из деревни. У меня была изумительная украинская бабушка, которая влюбила меня в людей, в мир. Я помню эту послевоенную ужасную бедность, инвалидов, которые на рынке громыхали своими «кувалдами», на досочках ездили. Даже тогда маленькому любить мир было не очень легко.

Я никогда не забуду, как моя бабушка рассказывала о красноармейцах и отступающих немцах. Как плакал немецкий мальчишка возле ее дома, когда отстал от своих. Я помню мое недоумение: бабушка, как можно немца жалеть? «Он такой был маленький, он так горько плакал». Вот это те вещи, которые надо беречь вообще, тем более человеку пишущему. Чтобы сердце было способно любить. И пишущий человек должен видеть цветного человека. Надо быть готовым к тому, что нет химически чистого зла.

То, что я буду писать – это ясно как день, но что писать, как писать? Время, в котором я училась – 70-е годы – это совершенно глухое время, время плоского черно-белого мира. Мы стали заложниками упрощенного взгляда на мир. И самое сложное – надо было вырваться из этой заданной упрощенности. Алесь Адамович стал моим учителем. Человек, который смог вырваться из плоского мира, из этой системы. Он мне дал больше, чем университет. Он научил меня мыслить.

В одном интервью писателя просили назвать два слова для его мировоззрения и его литературы. И у меня есть эти два слова. Когда я писала книгу о Чернобыле: захожу во двор к старой женщине (деревня выселена, а она одна живет). У нее в одном корыте поросята, а в другом штук пять ежиков. Фантастическая картина. Говорит: вот так и живем, утром волк заглянет, сорока прилетит. И вдруг я поняла, что у этой женщины есть слова, которые объясняют, что происходит. Говорит: «кожны дзень сяджу і малюся за ўсіх, хто паехаў, за звяроў, за ўсе душы жывыя і памерлыя». И вот я почувствовала эти два слова – «шорох тайны». Любая тема для меня начинается с шороха тайны.

О храмах

Передо мной прошли сотни рассказов людей, которые жили в очень страшные времена. Но сколько среди них гордых людей, не сломленных, которые смогли вынырнуть из этой грязи, хлама, суеверий, страшных идей. И смогли смотреть на мир радостно и спокойно. Оказывается, в любое время можно остаться человеком. Собственно, об этом все мои книги. Времена не выбирают, как говорят, в них живут и умирают. Но от тебя зависит, как ты их проживешь, какие бы страшные времена это ни были.

Моя украинская бабушка очень хорошо говорила: иди, не бойся человека, но будь там, как в храме. Я не прихожу никогда, как какая-то известная личность. Я прихожу как человек, который хочет что-то понять. И мы стараемся очень искренне говорить. Я занимаюсь всегда такими темами, о которых каждому хочется поговорить. Человек, который вернулся с войны, – одинокий человек. Он хочет о многом рассказать, но родным не всегда откроешься. И вдруг он встречает человека, который как будто его понимает. То же самое с чернобыльцами. И мы сидим и вместе думаем. Самое главное для меня – как с другом говорить с человеком, и начать вместе с ним думать. Когда я начинаю писать книгу, я вообще не очень знаю, какая она будет. Все это рождается в течение многих лет, многих размышлений, многих разговоров. То есть тут нужны просто человеческая искренность и доверие к людям.

У нас люди могут говорить удивительно. И у меня вообще сложилось впечатление, что два раза в жизни человек говорит удивительно. Мне часто люди замечают: у вас такой язык потрясающий в книгах, люди так не говорят. Нет, два раза в жизни человек говорит потрясающим образом. Это в любви и возле смерти. И, может быть, я человека застаю именно в этом состоянии.

Об искусстве для жизни

Я для каждой книги опрашиваю минимум 500 человек. А в книгу входит 200 или 100 рассказов. Есть хоровые куски. Когда из рассказов выбираю наиболее яркое. Есть люди, рассказы которых, я понимаю, будут долгими. Один рассказ могу с полгода писать. Настолько сложно весь огромный материал перевести в искусство.

Вот я пишу книгу «Цинковые мальчики». Поехала в Кабул. Показывали мне оружие, которое захватили у моджахедов. Очень красивое оружие! И я сказала возле одной итальянской мины: как новогодняя игрушка, сколько здесь ума и сколько красоты, сколько здесь человеческой жизни. А полковник мне сугубо как военный человек: если так стать, от человека останется полведра мяса. А утром он позвонил: ну что, хотите посмотреть, что осталось от ребят, когда они наскочили легким БТРом на несколько таких мин? Я уже побыла с месяц там и представляла, что я могу увидеть. Но в то же время я воспитана в духе хорошей литературы: если ты пишешь, ты должен идти до конца. Я иду. И падаю в обморок. Потому что должны быть вещи, к которым человек не приспособлен. Но у мужчин, как ни странно, очень трудно забрать эту дорогую игрушку – войну.

Насобирать кошмаров в жизни – это несложно. Зайди в любой дом, и ты уйдешь просто больной от того, что услышал, от того, как люди это вынесли, выжили и остались людьми.

Поэтому снятые с кассеты рассказы мне надо сделать искусством. Я не делаю подлог и не дописываю. Я, как художники, которые делают картины из самой природы, только чуть-чуть это приводя в форму. Понимаете, взгляд просто человека и взгляд художника не всегда совпадают. Суд был над моей книгой «Цинковые мальчики». У меня есть потрясающий рассказ матери, у которой забрали единственного сына. И я увидела ее в суде, но, правда, она побыла только один день. Она говорит мне: это я тебе рассказывала, чтоб ты со мной поплакала, а мне нужен сын-герой.

О любви

Я действительно очень много лет хочу написать книгу о любви, но ведь за это время очень изменился человек, изменились наши приоритеты. У нас появился интерес к собственной жизни. То, что раньше совершенно снималось со счетов. И человек никогда не обладал этим временем для счастья. Он все время должен был то страну поднимать, то на крышу реактора лезть, то на войну идти. Я поняла, что о любви должен писать какой-то уже другой человек. Человек с другим словарем, другим ощущением. Хочется поменять свой внутренний инструментарий. Поговорю о любви, о старости. Думаю, года два у меня уйдет только на подготовку.

О писательской боли

Я всегда против того, чтобы считать, что только у писателя такая работа. Познакомилась с врачами-хирургами. И что такое, раз в неделю обязательно, сказать матери, что ее ребенок обречен, сказать любящему человеку, что его жена больна. Теперь никогда не скажу, что у меня какая-то особая профессия. Это тяжелая работа, но это мой выбор в жизни. И я считаю, что профессионализм включает в себя честность. Ты должен честно делать свою работу. Я ведь могла не ехать в Кабул, в Чернобыль.

И постоянно люди, которые в лагере были, на войне, говорили, что культура – это тонкий слой. В лагере она слетает за 10 дней или за пару недель. На войне еще скорее. Вот это тема, которая меня всегда волнует: как помочь человеку сторожить в себе человека. Сколько его в человеке? В общем-то, это каторжный труд – быть человеком.

После Чернобыльской книги для меня вопроса о патриотизме нет. Там, в Чернобыле, был переворот всего моего сознания. Пчеловод говорит: пчелы неделю не вылазили из ульев. Они знали, мы нет. Рыбаки рассказывали: червяка не могли достать из земли. Пару лет назад я опять была в Чернобыльской зоне. Из школы выбегает волк. Из другого помещения стадо кабанов. И вдруг ощущение: ты не белоруска, не русская, не француженка, а представитель биовида, который может исчезнуть, как бабочка. Я приехала оттуда с чувством единения и с абсолютным космополитическим взглядом. Я поняла, что есть земля, есть человек, и – и все. Это наша национальность – человек, для меня это так.

Во время беседы с писательницей зал несколько раз аплодировал именно на слове «человек». И нам кажется, это важно. Человек – это ценность.

Когда Светлана Алексиевич подписывает книги, а очередь наша была немалая, она старается поговорить с каждым читателем. Хотя бы за эту короткую минутку почувствовать человека. Чтобы написать именно для него. И еще неимоверно обаятельно, не жалея своей энергии, улыбается.

Юлия ЛАВРЕНКОВА и

Анна ЯКИМОВИЧ

Фото Юлии ЛАВРЕНКОВОЙ