Как я снижал обороноспособность СССР

Рубрики: Новости.

Дежурство выпадало на выходные дни. Поэтому каптер Стрельчук, кроме надоевших до смерти брикетов гречки, риса и перловки, выдал четыре яйца: по два на каждую караульную душу. Интересно отметить, что брикеты перловки (они же) – «дробь шестнадцать», «шрапнель» и «бронебойка») никто не ел. На некоторых «точках» скапливалось до нескольких десятков брикетов. Самые шустрые и нахальные меняли их на самогонку у местных. Западноукраинские свиньи охотно съедали армейские брикеты. Правда, все зависело от близости деревни.

Командиром у меня был Митроха – от фамилии Митрофанов. Мы с ним не то что дружили, но ладили. Вероятно, по схожести характеров: оба спокойные и немногословные. Митроха был родом с Севера, светловолосый, высокий, крепкий, с типичной леностью в голосе, движениях и поведении. Он был «фазан» (так называли тех, кто прослужил от года до полутора лет), а я «огурец» (полгода службы). О близкой дружбе говорить не приходилось, дедовский устав не позволял. На дежурствах он любил меня расспрашивать о моем незаконченном высшем образовании. Во время моих рассказов глаза у него становились детскими.

Был апрель, и на Подолии гус-то цвела черешня. Тут ею были обсажены все дороги. Днем я любил залезать в пулеметную башню и рассматривать через оптический прицел живописные окрестности. Холмы, низины, редкие сырые грабовые леса создавали лирично-романтическое настроение. Митроха относился к этому с пониманием. Он считал это рецидивом «гражданки». «Ничего, – лениво цедил он, – тебе еще, как медному котелку, балдей пока…» Сам он был занят созданием дембельского альбома и оформлением «парадки», в которой рассчитывал через считанные месяцы отбыть на родину.

Как мне пришла в голову эта идиотская идея – покрасить яйца – точно не помню. Возможно, сыграла роль чудная южная природа. Вполне могли навести на крамольную идею три желтых больших шара по краям крышки, под которой и стояла ракета. Или взятый в дивизионной библиотеке томик Бунина с пасхальным рассказом? Кто теперь скажет?

При этом все мои знания о Пасхе ограничивались выражением «Христос воскрес» и игрой в «битки». Однажды я так выиграл шесть или семь яиц. Здесь важно определить, какой стороной бить. Мне это удавалось.

Одним словом, я тайно насобирал луковой шелухи и покрасил яйца. Цвет получился насыщенно-желтым. Мне хотелось сделать Митрохе приятный сюрприз…

В половине девятого утра я разбудил командира. Стол был накрыт. У центра как-то интимно желтели яйца.

– О, – удивился Митроха, – ну ты даешь… А, сегодня ж Пасха!

– Ага.

– Так. Ну, давай в «битки» сыграем.

Я выиграл, но поскольку яйца нам давали только по выходным – это дело святое, выигрыш остался у командира. Делалось так: белок просто ели, а желток крошили на бутерброд с маслом. Сверху накрывали куском белого хлеба. Получалась грандиозная конструкция. Засунуть ее в рот было сложной задачей. Глаза при этом лезли на лоб, а рот раскрывался до максимально возможных размеров. Запивалось все это сладким чаем.

После праздничного завтрака мы покурили, повспоминали гражданскую жизнь, и я в мирном настроении ушел спать. Сквозь сон услышал, как заревела сирена. Значит, подумал я, сваливаясь со второго яруса, проверка, лихо ее возьми. Вот только кто приехал? Если капитан Рубцов, то это свой человек, а если…

Приехал замполит полка Мингалев.

– Так, молодой, – загудел младший сержант Митрофанов, – быстренько мне марафет наведи… У-у, японский городовой, принесло кабана…

Мингалев был мужчина плотный, породистый, не без обаяния, как и положено политработнику. Представительный вид, правда, несколько портили слишком пухлые щечки и бдительные маленькие, кабаньего типа глазки. Глазки и сам Мингалев существовали как бы отдельно. Он никогда не повышал голоса, был вежливым и всем своим видом призывал к откровенности.

Голова Мингалева показалась в люке потерны (прохода), Митроха подскочил возле пульта, а я схватился за «Устав гарнизонной и караульной службы». Так сказать, молодой боец, время не теряю, как некоторые, а изучаю уставы.

Мингалев поздоровался, вытер пот со лба и повел глазками вокруг:

– Как идет служба, Митрофанов? Чем занимаетесь? Какие есть пожелания, вопросы, товарищи?

– Служба идет нормально, товарищ подполковник. Нарушений нет.

Тут я не к месту вспомнил зимние учения. Нас назначили в штурмовую группу, выдали по магазину холостых патронов и посадили в вертолет. Потом поступил приказ: враг атаковал «точку», боевая задача – уничтожить десант противника. Но вертолетчик ошибся и прилетел не на ту «точку». Возле ворот мы увидели «уазик» и замполита, который не спеша выбирался из него. Вертолет снизился и лег на боевой курс. Мы дружно дали залп из десяти АКМов и одного РПК. Страшный треск откуда-то с неба принудил замполита сделать невероятный по дальности прыжок в кювет, полный снега…

Между тем Мингалев начал обходить караул. Я заметил, что носом он втягивает воздух. Он заглянул в стенной шкаф, в кухонный стол, придирчиво обследовал холодильник, в туалете внимательно принюхался.

– Ты б еще на вкус попробовал, – услышал я напряженный шепот своего командира.

Но Мингалев не стал этого делать, зато полез в мусорное вед-ро. Мне показалось, что сердце мое остановилось.

На самом верху желтела скорлупа пасхальных яиц…

Замполит внимательно посмотрел на нас. Потом полез в ведро. Он вытащил скорлупу, высоко ее поднял и зловеще-тихо спросил:

– Это… что? Товарищ сержант, что это?!

Митроха опустил голову. Момент наступил деликатный, и я решился:

– Товарищ сержант, разрешите обратиться к товарищу подполковнику?

– Обращайся, – вяло ответил Митроха.

– Товарищ подполковник, яйца покрасил я. Сержант Митрофанов про это ничего не знал.

Немного подумав, я добавил:

– Он мне сделал замечание…

– Как это понимать, Митрофанов?! – загремел замполит, не обращая внимания на мое бормотание. – Вы что?! На боевом дежурстве?! Отмечать религиозный праздник?! Вы комсомолец, Митрофанов, или как?!

– Комсомолец…

– Я не уверен! Далеко не уверен!

– Товарищ подполковник, это моя вина, – попробовал я снова вклиниться.

– А с вами, товарищ рядовой, разговор будет особый!

«Как пить дать, будет», – обреченно подумал я. Завтра была смена караулов, мы возвращались в полк…

…Недели на две я стал популярной фигурой в полку. Даже «деды» посматривали на меня с уважением. Меня «разбирали» сначала на ротном, дальше – на полковом комсомольских собраниях. Случай дошел даже до политотдела дивизии. Мне объявили строгий выговор с занесением – надо сказать, первый в череде многих последующих. Запомнилась формулировка: «за потерю бдительности на боевом дежурстве по обороне СССР». Кроме того, моя фамилия впервые попала в печать: про меня написали в полковой стенгазете «На страже». Статья называлась «Таким не место в комсомоле». В частности, там было написано: «И такие бойцы не стыдятся своих религиозных заблуждений, этим они снижают обороноспособность социалистической Отчизны». Кто знает, может, я потому и стал журналистом, что рано понял силу печатного слова…

Ко всему прочему, я получил пять нарядов вне очереди от командира полка. Старшина Гудым объявил мне их перед строем и выразительно подмигнув, улыбнулся понимающе.

– Ну, сынок, – добавил старшина, – поскольку ты в этом деле знаешь толк, то будешь красить сушилку…

С той поры Пасху я встречаю со сложным чувством. Оно имеет выразительный диссидентско-христианский оттенок…

 

*  *  *

Почему все же ностальгия? Ностальгия – о чем и о ком? Об СССР? О том, к чему я привык? Скажем так, ностальгия о себе самом. О том, что когда-то я был молодым. О том, что это уже не повторится. Наконец, об Украине, которую я тогда застал и которой больше никогда не увижу.

Не говорю обо всей Украине, но Подолию я полюбил. Красивое, романтичное, но какое-то беззащитное место. Уже потом узнал, что в Проскурове (дореволюционное название теперешнего Хмельницкого) служил прапорщик Куприн. Потом он стал великим писателем Александром Куприным. Думаю, свой «Поединок» он писал, имея в виду те же места. Иногда думал, что он видел те же казармы, в которых служил я: они были старые, еще дореволюционной постройки. А что, вполне возможно…

Потом узнал и совсем другое: в этих же местах родились Степан Бандера и Андрей Мельник, вожди ОУН, или УПА, украинской повстанческой армии. Это бы ничего, да только сейчас на Украине возродилось то, что, вроде бы, советская власть похоронила в 50-е годы прошлого века…

А наша 429-я Запорожская ракетная, орденов Суворова и Боевого Красного Знамени дивизия с начала 90-х уже не существует. Ее расформировали, а ракеты вывезли куда-то в Россию. Теперь это все устарело, и никакой военной тайны я не раскрываю. На дежурстве стоят совсем другие ракетные комплексы.

Что получается в итоге? Вместе с ракетами в металлолом превратили и часть моего прошлого. Мне просто хотелось бы побывать в городе Хмельницкий еще раз. Доехать до предместья Раков, где был военный городок. Если бы была возможность, то и прокатиться по области. Заехать в Дунаевцы, Ярмолинцы, Деражню, Меджибож, где мы проходили курс молодого бойца. Еще раз посмотреть на тамошнюю старую крепость. О ней даже роман написан, так и называется: «Старая крепость».

Жалей не жалей, только это все теперь можно обозначить одним словом: прошлое. В него возвратиться можно только памятью, а границы и политика здесь ни при чем…

Сергей ШЕВЦОВ

Комментарии

Авторизуйтесь для комментирования

К сожалению, мы обязаны идентифицировать Вас, чтобы разрешить публиковать отзыв.

С 1 декабря 2018 г. вступил в силу новый закон о СМИ. Теперь интернет-ресурсы Беларуси обязаны идентифицировать комментаторов с привязкой к номеру телефона. Пожалуйста, зарегистрируйте или войдите в Ваш персональный аккаунт на нашем сайте.